ГЛАВНАЯ КРАСОТА ПОЛЕЗНОЕ И ИНТЕРЕСНОЕ КУЛИНАРИЯ КУЛЬТУРА РАБОТА РОДИТЕЛИ И ДЕТИ СЕКС ПОЗНАЙ СЕБЯ ДОСУГ БИБЛИОТЕКА ПУТЕШЕСТВИЯ
ИМЕНА
- экспорт новостей
загрузка...



Новое на сайте

МЕНЮ НА КАЖДЫЙ ДЕНЬ
СЕКРЕТЫ КРАСОТЫ
РЕЦЕПТЫ ПРИГОТОВЛЕНИЯ КОФЕ
42 РЕЦЕПТА ВОСТОЧНОЙ МЕДИЦИНЫ
РЕЦЕПТЫ НАРОДНОЙ МЕДИЦИНЫ
МЕТОДИКИ ОЧИЩЕНИЯ, ГОЛОДАНИЯ и ОМОЛОЖЕНИЯ
ПРИГЛАШАЕМ К СТОЛУ
ЛЕЧЕНИЕ ГЛИНОЙ

Скоро на сайте

Домашняя косметика. Маски и кремы для лица и тела

КУЛЬТУРА

ЧАРОВНИЦА МАРКО ВОВЧОК





— Какая талантливая писательница!

— Да нет же, за нее всегда писали другие.

— Какая прекрасная женщина!

— Точнее сказать, отзывчивая душа!

— Да уж, в душу могла залезть любому…

С тех пор этот длится уже полтораста лет, и конца ему не видно. Конечно, о неординарных личностях всегда спорят: одни стремятся их развенчать, другие — еще более возвысить, третьи — уберечь от развенчания или от возвышения... Дискуссии о степени величия великих—в порядке вещей. Но когда речь заходит о Марии Александровне Маркович, более известной под именем Марко Вовчок, содержание беседы чаще всего смещается в иную плоскость. Спорят не о том, насколько она была талантлива, женственна или отзывчива. Копья ломают исключительно по поводу того, можно ли вообще применять к ней эти эпитеты или же следует считать ее развратной и расчетливой посредственностью. И самое интересное, что каждый, узнав о Марко Вовчок хоть что-нибудь помимо стандартных славословий школьной программы, немедленно занимает одну из двух полярных позиций.

Словом, к Марии Маркович невозможно относиться беспристрастно, но виновато в этом вовсе не наше черно-белое представление о тех временах. Ведь и ее современники — литераторы и философы, наблюдательные бытописатели и проницательные интеллектуалы, способные различать тончайшие оттенки чувств и отношений, казалось, напрочь теряли эту способность, сталкиваясь с госпожой Марко Вовчок. И в письмах того времени, и в поздних воспоминаниях она представлена либо ангелом во плоти, либо последней дрянью — третьего не дано. Одни поклоняются ей, как божеству, другие упрекают во всех смертных грехах. И вот ведь что занятно: лагерь ненавистников составляют главным образом перебежчики из стана обожателей — почти каждый враг Марко Вовчок был в свое время ее преданнейшим поклонником.

Уникальной же личностью — дважды уникальной! — Марию Александровну делают редчайший лингвистический дар и потрясающая способность вызывать к себе приязнь, подстраиваясь под чувства и настроение любого собеседника, — Карнеги, как говорится, отдыхает... Очаровывала Мария в равной степени мужчин и женщин, но особым успехом пользовалась именно у сильного пола — была не просто красива и возбуждающе женственна, но еще и умела дарить мужчинам полное понимание, умела чуть ли не для любого становиться той самой мифической ''половинкой". Жаль только — не так уж часто делала это бескорыстно. А иногда, похоже, ей просто надоедало подстраиваться — и неизбежное в таких случаях появление новых врагов ее совершенно не заботило. Зато те, кого она действительно любила, были счастливы с ней до самой смерти. И тут как раз время вспомнить еще одну удивительную, мистическую, если хотите, особенность Марии Маркович — смерть приходила к ее возлюбленным намного чаще и быстрее, чем полагалось по теории вероятности...

Похоже, поклонники и хулители Марко Вовчок сходятся только в одном: родилась она в декабре 1833 года и первые годы жизни провела в елецком имении отца, отставного подполковника Вилинского. С его смертью счастливое детство закончилось. Новый муж матери, картежник и гуляка, невзлюбил ее детей от первого брака и заставил жену от них избавиться. Двенадцатилетнюю Машу отдали в харьковский пансион мадам Мортелли, и там она впервые проявила характер, бросив занятия за три месяца до окончания курса. Здесь обожатели и ругатели уже расходятся во мнениях: первые доказывают, что свободолюбивая девушка не вытерпела зубрежки и казарменной дисциплины; вторые уверяют, что причиной изгнания было ее чрезмерное увлечение противоположным полом. Как бы там ни было, Мария поселилась в Орле у богатой тетушки, и ей принялись подыскивать подходящего жениха.

К счастью для литературы, в первую очередь для украинской, Машенька Вилинская уже тогда не позволяла никому распоряжаться ее судьбой. Жених из богатых помещиков давно маячил на горизонте, но тут Марии повстречался молодой украинский этнограф Афанасий Маркович, высланный в Орел по делу киевского Кирилло-Мефодиевского общества. Ссылка тогда не означала поражения в правах — Маркович служил в губернской канцелярии, его принимали в высшем обществе, но, конечно, выгодной партией не считали не столько из-за неблагонадежности, сколько из-за бедности. Тем не менее Мария выбрала себе в суженые именно Афанасия — был он красив, умен, образован, увенчан революционным ореолом, а главное — собирался вскорости покинуть Орел. Для молоденькой бесприданницы это был единственный шанс вырваться из провинциального болота.

Возможно, именно встречаясь с Афанасием Марковичем, Мария в полной мере осознала степень своего влияния на мужчин. Он стал первым в долгой череде интеллектуалов, утративших под воздействием ее чар большую часть интеллекта. Всего-то и надо было показаться ему наивной провинциалкой, жадно впитывающей каждое слово опального вольнодумца и готовой ехать за ним куда угодно — это был именно тот образ, перед которым Маркович не мог устоять. Вскоре он сделал своему идеалу предложение и не получил отказа.

Конечно, разразился скандал, тетушкин дом пришлось оставить и перебраться к другой родственнице — помещице Писаревой. Десятилетний сын Писаревых Митя, будущий знаменитый критик, привязался к Марии не на шутку. Понятно, она не придала этому особого значения — дети вообще всегда ее любили — и даже не предполагала, как пересекутся их судьбы много лет спустя... А тогда, в 1851 году, полная радужных надежд, вышла замуж за Марковича и уехала с ним в Киев.

Четыре года супруги провели в Киеве и Чернигове — Афанасий служил мелким чиновником и "для души" собирал фольклор; Мария, не помышляя пока о литературе, занималась хозяйством и помогала мужу в его этнографических разысканиях. От природы способная к языкам, она легко усваивала "малороссийское наречие" и вскоре начала общаться с мужем исключительно на украинском. Для патриота Марковича это стало настоящей отрадой, но в остальном жизнь у них была не сахар. Семья постоянно бедствовала (единственную пару туфель Мария носила несколько лет), чиновничья карьера у Афанасия не сложилась, надежда на литературные заработки тоже не оправдалась. В конце концов, Марковичи с маленьким сыном Богданом перебрались в Немиров, где Афанасий начал учительствовать в местной гимназии.

Можно не сомневаться, что к этому времени Мария полностью разочаровалась в муже, а бесперспективное прозябание в качестве домохозяйки и технической помощницы ее абсолютно не устраивало. В самом деле, стоило ли вырываться из великороссийской глубинки, чтобы увязнуть в глубинке малороссийской? Пытаясь как-то разнообразить свою жизнь, она принялась сочинять рассказы на полюбившемся ей украинском языке, а также, по мнению недоброжелателей, флиртовать напропалую со всем преподавательским составом гимназии. Точнее, недоброжелатели уверяли, что только флиртом госпожа Маркович и занималась, а все рассказы на самом деле писал ее супруг. Но эта версия рассыпается в пыль, стоит только почитать ее собственноручные письма, адресованные мужу и потому написанные на украинском, — тот же живой и непосредственный стиль, то же богатство речи и легкость изложения... А тексты, вышедшие из-под пера Афанасия Марковича, как правило, сложнее и тяжеловеснее, — впрочем, это не умаляет его заслуги в создании бренда "Марко Вовчок", ибо именно он привил жене любовь к украинской культуре.

ЗА ПРИТВОРНЫМИ СТРАСТЯМИ ОНА НЕ УПУСТИЛА И СОБСТВЕННОЕ НЕДОЛГОЕ СЧАСТЬЕ

Итак, Афанасий оценил по достоинству творческий дебют супруги и в 1857 году послал несколько рассказов своему давнему товарищу Пантелеймону Кулишу, критику и беллетристу, известному в столичных литературных кругах. Результат превзошел все ожидания: Кулиш был в неописуемом восторге от сочного народного языка сочинений Марии и загорелся идеей немедленно их опубликовать. Он не посчитал за труд дать рассказам названия и вообще причесать их слог. Объемы редакторской правки Кулиша до сих пор никто не смог оценить. Сам он впоследствии утверждал, что проделал колоссальную работу, едва ли не переписав все заново. Но, спрашивается, чем же тогда было восхищаться? Скорее всего, Кулиш только исправил некоторые диалектизмы, которыми Мария и тогда, и позже обильно насыщала свою украинскую речь, — что поделаешь, язык она учила не по учебнику...

Настаивал Кулиш и на том, что именно он предложил начинающей писательнице псевдоним Марко Вовчок, произведя его от "Марковичка", как в украинской среде именовалась госпожа Маркович. Правда, сходства здесь не так уж много, а под Немировом и сейчас есть село Вовчок, поэтому многие считают, что свой псевдоним Мария тоже придумала сама или вместе с мужем.

Но летом 1857 года Кулишу и в голову не приходило приуменьшать талант Марко Вовчок. Комплиментов и похвал, которые он ей расточал, хватило бы на трех писателей. А рассказы ее и впрямь были хороши — помимо завораживающей музыки слова, они брали за душу правдивым изображением ужасов крепостничества. Тарас Шевченко, прочитав их, объявил Марко Вовчок своей духовной наследницей и единственным украинским автором, способным запечатлеть красоту народных языковых традиций. Шевченко посвятил ей прочувствованное стихотворение, а потом организовал в Петербурге сбор денег и купил в подарок безумно дорогой золотой браслет (позже, в трудные минуты жизни, эта вещь не раз выручала Марию Александровну) .Дайне только Шевченко — весь Петербург зачитывался творениями "украинской Бичер-Стоу", которые сам Иван Тургенев вызвался перевести на русский язык. В начале 1859 года Марковичи появились в столичном обществе, и если Афанасия там практически не заметили, то о Марии заговорили сразу же и на самые разные лады.

Первую скрипку в оркестре поклонников играл Пантелеймон Кулиш, и за его восторгами стояло нечто большее, чем простая дань литератора мастерству-коллеги. Еще не видя и не зная Марии, по одним ее текстам он вообразил себе некий гармонический идеал, ну а познакомившись с ней лично, совсем потерял голову. Конечно, перед ним она предстала уже не восторженной провинциалкой, очаровавшей Марковича. Да это и не сработало бы — несколько лет назад Кулиш на такой женился и теперь пожинал плоды. В Марие же он увидел — как и мечтал — полную противоположность опостылевшей супруге. Загадочная Марко Вовчок была равна ему по духу и интеллекту, блистала талантом и красотой, а главное — ничуть не возражала против близкого (даже очень близкого) общения.

На свою беду Кулиш был самовлюблен и эгоистичен. Они еще не стали любовниками, а он уже ревновал Марию к каждому встречному, донимал постоянными визитами и избыточными знаками внимания, требовал доказательств ее любви и отчета за каждый шаг — словом, как сейчас выражаются, "давил"... В письмах он упрекал Марию за недостаток чувств и договаривался до того, что она вообще любить неспособна. Тут он, конечно, отчасти был прав, но кто же в здравом уме говорит такое женщине, с которой мечтает связать свою судьбу? Не удивительно, что Мария терпела навязчивого редактора ровно до того момента, пока судьба ее книг не перестала от него зависеть.

В новые провожатые по малознакомому для нее миру она выбрала личность покрупнее — Ивана Тургенева. При первой встрече Марко Вовчок показалась классику странным созданием, "не ведающим, какой рукой берутся за перо". Зато она хорошо знала, как надо браться за самого Тургенева. Не прошло и месяца, как он уже сопровождал ее на всех прогулках по Петербургу, едва ли не чаще Кулиша приходил в гости, пел дифирамбы ее таланту и собирался изучать украинский язык. Приворожить Тургенева оказалось ничуть не труднее, чем любого другого — ключиком к нему послужил облик незаурядной творческой натуры, превыше всего ставящей искусство, но в определенные моменты не чуждой и земным радостям.

Понятно, что Кулиш с трудом выносил присутствие соперника и облегченно вздохнул только после того, как Марковичи собрались оставить Петербург и отдохнуть на немецких курортах. Отослав надоевшую жену назад в провинцию, Пантелеймон Александрович отправился в Берлин немного раньше Марии, чтобы встретить ее там и провести вместе хотя бы несколько дней (до приезда Афанасия, задерживавшегося по своим этнографическим делам). Чтобы облегчить любимой путешествие, Кулиш сам вызвался доставить ее вещи, долго наставлял ее, как вести себя в пути, и вообще явно ожидал от этой поездки многого. Но все его планы рухнули в один миг, когда Мария появилась в Берлине не вдвоем с сыном, как планировалось, а в сопровождении Тургенева... Импульсивный Кулиш всерьез решил покончить с собой, даже написал завещание и назначил духовника, но все-таки сохранил достаточно уважения к себе и стреляться не стал.

А Марко Вовчок было уже не до него: все лето она путешествовала в обществе Тургенева, знакомясь с Европой и европейскими знаменитостями. Самым заметным событием стала встреча с Александром Герценом в Лондоне. Пламенного революционера Мария тоже сумела околдовать — только ей одной он доверил некоторые свои семейные тайны, причем ради этого разговора специально приезжал на континент, где ему грозил арест. Что уж говорить о десятках менее великих! Но за всеми этими притворными страстями она все же сумела не упустить и собственное недолгое счастье.

Сашу Пассека Мария впервые увидела осенью 1859года в Дрездене на чаепитии в доме его матери Татьяны Петровны. Все время, пока длился визит, он не отводил глаз от госпожи Маркович. К подобным взглядам молодых людей она давно привыкла и заранее знала, что будет дальше. Ее вызовутся проводить, на следующий день пригласят сходить куда-нибудь, а потом неуклюже признаются в любви, перейдут границы дозволенного и получат достойную отповедь. В точности так и получилось, не ожидала она только одного — Александр прошел все этапы с таким достоинством и с такой подкупающей искренностью, что давать ему отповедь попросту не захотелось...

Через несколько дней, уже покинув Дрезден, Мария получила письмо. Саша писал, как бессмысленна была его жизнь, пока не появилась она; как нуждался он в сочувствии и понимании, но не видел их ни от кого, кроме нее; как отныне будет жить только воспоминаниями о ней... В этом опять-таки не было ничего нового, похожие письма Мария получала и прежде и наверняка потеряла счет юным Вертерам, увидевшим в ней свою Шарлотту. Но к посланию Александра отнеслась всерьез, и когда они снова встретились, на сей раз в Гейдельберге, просто и без затей сделала его самым счастливым молодым юристом в Европе.

Прочие поклонники Марии не то чтобы получили немедленную отставку, но явственно осознали тщетность своих усилий. Раньше других это понял, конечно, Тургенев, давно уже раскусивший все хитрости своей Цирцеи. Особо отчаиваться по этому поводу он не стал — унизительная ревность была не в его характере, — но по молчаливому согласию с Марией их переписка постепенно приобрела чисто деловой характер, а потом и вовсе сошла на нет. Так тихо и незаметно увял роман, обещавший стать выдающимся событием мировой окололитературной жизни.

Гораздо хуже получилось с одним из "Вертеров", талантливым молодым химиком Владиславом Олевинским. Подробности этой истории могут показаться невероятными, но известна она из воспоминаний самого Дмитрия Менделеева, тоже жившего тогда в Гейдельберге, — а уж такого великого ученого трудно заподозрить в склонности к бессмысленному фантазированию. Так вот, потерпев неудачу у "чаровницы М. В.", как прозрачно зашифровал ее Менделеев, Олевинский решил не просто свести счеты с жизнью, но сделать это с пользой для науки, определив опытным путем смертельную для человека дозу цианистого калия. Три раза он принимал цианид, тщательно взвешивая все увеличивавшиеся порции, но остановить действие яда и вывести его из организма сумел только дважды...

Скорее всего, Мария, вскоре уехавшая из Гейдельберга, ничего об этом не знала. Иначе бы вряд ли смогла так самозабвенно наслаждаться первой в ее жизни непритворной страстью. Некоторое время они встречались в разных городах и странах тайком от Сашиной матери, а затем, к ужасу Татьяны Пас-сек, открыто стали жить вместе — сначала в Риме, потом в предместье Парижа. До сих пор Марко Вовчок беззастенчиво использовала мужчин, но теперь... Конечно, она и тут подстраивалась, перевоплощаясь в образ, вдохновлявший меланхоличного Сашу Пассека, — в энергичную деловую женщину, способную и о себе позаботиться, и своего рефлектирующего возлюбленного удержать на плаву. Но впервые делала это не для собственной пользы, а только ради того, чтобы Саше было с ней спокойно и радостно. Все-таки это была подлинная любовь, не минующая, как оказалось, даже самых закоренелых манипуляторов...

Злопыхатели, расписывающие невероятное корыстолюбие Марко Вовчок, здесь вынуждены умолкнуть: никакой выгоды от союза с Александром Пассеком она не получила. Нельзя же всерьез поверить в россказни о том, что она использовала его как очередного литературного "негра"! Или что вела на деньги Пассека разгульную жизнь — бедняком он, конечно, не был, но постоянного заработка не имел, и жили они в основном на гонорары Марии. Нуждаться не нуждались, но работа и уход за часто болевшим Сашей отнимали большую часть времени — какой уж тут разгул... Ну а то, что шлейф платонических поклонников Марко Вовчок ничуть не укоротился, — еще не повод обвинять ее в прожигании жизни.

Зато с каким жестоким удовольствием перемывали ей косточки европейские дамы — и формально-то было за что... Татьяна Пассек, еще недавно души не чаявшая в Марии, теперь именовала ее не иначе как "волчицей" — злобной коварной хищницей, которая увела, совратила и сбила с пути ее любимого сыночка, подававшего большие надежды. Она не желала слушать общих знакомых, уверявших, что Саша совершенно счастлив, что он наконец-то обрел вкус кжизни, что вовсе не забросил юриспруденцию, а наоборот, усердно составляет проект о гуманном преобразовании российских тюрем. Только после того как в гостях у брата побывал ее младший сын Владимир и привез те же известия, она несколько смягчилась. Но истории не суждено было закончиться счастливо: туберкулез, с юности подтачивавший силы Александра, в 1866 году взял свое... Горе Марии было глубоко и неподдельно, это прекрасно видно из ее проникновенных писем Пассекам, и, конечно же, после них Татьяна Петровна окончательно простила ее, хотя о прежней теплоте речь уже не шла.

Наверное, давно пора задать закономерный вопрос: а как на все это смотрел законный муж, Афанасий Маркович? В том-то и дело, что свое мнение о похождениях супруги Афанасий ни разу никому не высказал, предпочитая страдать молча. Еще осенью I860 года она отправила его назад в Россию, пообещав, что через пару месяцев приедет к нему вместе с сыном. Деваться Афанасию было некуда: он по-прежнему любил свою жену, а она за годы совместной жизни научилась виртуозно управлять им, заставляя порой поступать и против воли. Вот и пришлось Марковичу сперва устраивать ее издательские дела в Петербурге, а потом ехать в Чернигов, нанимать там квартиру на троих и ждать, ждать, ждать... Мария несчетное число раз писала мужу, клялась, что вот-вот вернется, пусть только он договорится с очередным издателем и вышлет ей еще денег на оплату долгов и на дорогу. Эти обещания повторялись и нарушались так часто, что даже кроткий Афанасий в конце концов взбунтовался — сошелся с молодой актрисой Меланией Ходот. Мария ни слова ему по этому поводу не сказала, только тон ее писем стал более раздраженным, даже саркастическим, и время от времени она передавала ехидный "привет Мелании".

Вначале18б7 года Марко Вовчок все же приехала в Петербург, а вот навестить Марковича в Чернигове не сочла нужным. Возможно, этот визит и впрямь был бы лишним — Мелания, тоже чья-то законная жена, имела от Афанасия уже двоих детей... Но летом муж написал Марии, что тяжело, смертельно болен, умолял приехать попрощаться — она отделалась очередным обещанием. Может быть, просто не поверила? Так и умер Афанасий Маркович, не повидав ни жены, ни сына. Всю жизнь он избегал разговоров о своей роли в литературном дебюте супруги, а перед смертью еще и уничтожил весь ее архив — и тем обрек литературоведов на многолетние бесплодные препирательства о подлинном авторе "Народних оповідань Марка Вовчка".

Сама же Марко Вовчок к тому времени украинскую прозу окончательно забросила, и тому имелось несколько причин. Умер Шевченко, вдохновлявший и поддерживавший ее своим авторитетом. Ее излюбленная тематика потеряла актуальность и злободневность с отменой крепостного права. Украинский язык был официально запрещен, и писать на нем стало опасно и невыгодно. Так что Марко Вовчок творила теперь исключительно по-русски (и ничего примечательного не создала). Последняя ее дань украинской культуре — удивительная, вовсе не литературная работа: для антологии, задуманной немецким композитором Эдуардом Мертке, она напела под нотную запись двести украинских народных песен — и ведь помнила же!

Политические предпочтения за время жизни в Европе Мария тоже успела сменить: уезжала сторонницей либеральных реформ, а вернулась с устоявшимися радикальными убеждениями и связями (в частности, познакомилась с самим Бакуниным и даже сочиняла для него тексты прокламаций). И новым ее спутником стал радикал из радикалов — Дмитрий Писарев, только-только освободившийся из политического заключения. Но для нее он был в первую очередь не знаменитым критиком и обличителем, а троюродным братом Митей, на семь лет ее моложе. Когда-то, гостя у орловских родственников, она любила с ним возиться, а он целыми днями бегал за ней по пятам... Для Мити она так и осталась идеальным существом, олицетворяющим красоту, независимость и веру в светлое будущее. Что ж, Марии не трудно было примерить еще и эту маску и на целых полтора года составить счастье молодого демократа. Счастье, впрочем, носило несколько мазохистский оттенок: Писарев, не признававший никаких авторитетов и побывавший в сумасшедшем доме с диагнозом "мания величия", сотворил себе кумира, от которого готов был терпеть все что угодно, — а судя по воспоминаниям современников, терпеть приходилось немало.

Учитывая неуравновешенность одной стороны и непостоянство другой, роман их мог иметь любую концовку. Но закончился так, что хуже не придумаешь: когда летом 1868 года любовники отдыхали на даче под Ригой, Дмитрий утонул в море. Отменный пловец, он переоценил свои силы и заплыл слишком далеко... Конечно, недруги Марко Вовчок не преминули вылить на нее очередной ушат грязи — Писарев, мол, утопился, узнав о ее измене, а она даже не пришла на похороны; правда, рыдала над его гробом некая дама под вуалью, но вряд ли это была госпожа Маркович. Сплетни сразу же опроверг Николай Некрасов, адресовав именно Марии знаменитый стихотворный некролог "Не рыдай так безумно над ним". Но сомнения живы и сейчас...

Ни скандальных романов, ни их мистических повторений в жизни Марии больше не случалось. Придя в себя после трагедии с Писаревым, она вернулась к писательскому труду. Как уже говорилось, обогатить русскую литературу ей ничем не удалось, и все ее крупномасштабные произведения ныне прочно забыты. И все же можно поспорить — очень многие с детства знакомы с пережившими века русскоязычными творениями Марко Вовчок. Не помните? А в чьих переводах вы читали жюльверновские "С Земли на Луну" и 'Вокруг Луны"? То-то же!

Пятнадцать романов Жюля Верна перевела Марко Вовчок на русский, и некоторые из них читает уже шестое, если не седьмое, поколение. Значит, не ошибся великий фантаст, предоставляя госпоже Маркович исключительное право на перевод своих произведений... Выговор Марии был настолько совершенен, что французы отказывались считать ее россиянкой, а переводы, не содержавшие технических терминов, она могла делать сразу набело. Творить на языке Вольтера она тоже пробовала и хотя дальше детских сказок не пошла, но сказки эти на целое столетие вошли во все французские школьные хрестоматии. До сих пор популярна во Франции (больше ста изданий!) повесть "Маруся" об украинской девочке эпохи казацких войн. На обложке обычно стоит имя Пьера-Жюля Сталя — это псевдоним Жан-Поля Этцеля, издателя "Жюля Верна и большого друга Марко Вовчок. Но из предисловия к "Марусе" сразу понятно, кто ее сочинил, а кто адаптировал для французского читателя и получил за это престижную литературную премию...

И разве только французский? По-польски Мария говорила, как коренная варшавянка; в Германии за неделю освоила бытовой немецкий (потом, конечно, изучила его более основательно); пообщавшись несколько дней с чешскими эмигрантами, заговорила по-чешски; под конец жизни, когда большинство людей вообще утрачивает способности к языкам, углубилась в английский настолько, что читала в оригинале Диккенса... Так стоит ли недоброжелателям удивляться и недоверчиво качать головой, когда начинается спор о том, могла ли уроженка Орловской губернии писать по-украински лучше всех своих современников украинцев?

Переводы Жюля Верна — самое значительное ее достижение, но переводила она гораздо больше, и не только художественную литературу — Гюго, Андерсена, Пруса, — но и классические научные труды — "Жизнь животных" Брэма, "Происхождение видов" Дарвина... Работы было так много, что критики Марко Вовчко не сомневаются: она использовала под своим именем труд нескольких переводчиц-"негритянок". Сначала переводы печатались в некрасовских "Отечественных записках", а потом стали выходить отдельным журналом, на который тут же ополчились конкуренты. Повод для атаки дала им в руки сама Мария, не слишком добросовестно отнесясь к одному из переложений сказок Андерсена. То ли сама она, то ли кто-то из ее анонимных сотрудниц облегчил себе работу, воспользовавшись уже готовым переводом, вышедшим двумя годами ранее под редакцией ее главных соперниц Стасовой и Трубниковой.

Публика уже соскучилась по громким историям, связанным с именем Марко Вовчок, и теперь вовсю наслаждалась скандалом. На стороне Стасовой был ее брат — весьма авторитетный критик Владимир Стасов, под псевдонимом поместивший в газетах обличительное письмо; на стороне Марко Вовчок выступал не менее авторитетный сатирик Михаил Салтыков-Щедрин, а также сам Ханс Кристиан Андерсен, давший высокую оценку ее переводам. Мария своей вины не отрицала, но взывала к здравому смыслу, доказывая, что существенно улучшила перевод Стасовой, а только это и имеет значение для читателя.

Созванный по настоянию Марии третейский суд так и не вынес решения по делу, предложив передать его в суд обычный, но и там разбирательство не состоялось из-за отсутствия соответствующих законов. А итоги подвела специальная комиссия, состоявшая в основном из креатур Стасова. Комиссия ничего не сказала о сравнительном качестве обоих переводов (и это лишний раз доказывает, что перевод Марко Вовчок был явно сильнее), но безоговорочно установила факт использования чужого текста. Собственно, на этом все и закончилось. Вопреки распространенному мнению, Марко Вовчок вовсе не подвергли обструкции, реноме ее пострадало не слишком, но прибыльный журнал она действительно потеряла — издатель от греха подальше прекратил финансирование.

И только шесть лет спустя Мария Маркович рассталась с литературой и богемной жизнью так же решительно и бесповоротно, как расставалась с надоевшими воздыхателями. Почему она это сделала, нетрудно понять: возрастной кризис, слабое здоровье, желание создать семью, идеологические преследования... Но даже под грузом всех этих забот осталась верна себе: выбрала в мужья друга и ровесника собственного сына, на целых семнадцать лет моложе! Это был Михаил Лобач-Жученко, в прошлом морской офицер, а тогда уже чиновник средней руки. Чем Мария покорила его (а любил он ее всю жизнь), как выглядел ее последний в жизни неотразимо притягательный образ? Может быть, тут сыграла роль не забытая Михаилом юношеская страсть к желанной, но недосягаемой красавице — матери товарища...

Мария Александровна Лобач-Жученко уехала с мужем на Северный Кавказ, как можно дальше от Петербурга, который теперь считала средоточием всяческой скверны. Когда-то она приложила все свои таланты, вырываясь из провинции, а теперь добровольно вернулась туда, чтобы провести в забвении более тридцати лет. Многие столичные знакомые считали ее умершей, а тем, кто о ней вспоминал, она попросту не отвечала — ни друзьям, ни врагам. Отмалчивалась, когда ее просили поделиться воспоминаниями о Шевченко, игнорировала оскорбительные нападки злопамятного Кулиша и его еще более злопамятной супруги. И верно, какое отношение она теперь имела к давно ушедшей в мир иной Марко Вовчок?

Удивительных вещей и приключений в ее жизни по-прежнему хватало. Например, сын Богдан и его жена Лиза, увлекшись революционными делами, оставили своего годовалого малыша на попечении бабушки, а та, выйдя замуж, решила ребенка усыновить — так и вышло, что мальчик Борис, сам долгое время считавший себя сыном Марии, оказался в действительности ее внуком... А как она гипнотизировала тюремного надзирателя, добиваясь запрещенного свидания с арестованным сыном, а как искала свидетелей невиновности Богдана, собрав несколько сотен письменных показаний (дело было на демонстрации), а как возила в Петербург докладную записку мужа о злоупотреблениях... Но все это были факты биографии не писательницы Марко Вовчок, а жены управляющего округом Марии Лобач-Жученко. И лишь незадолго до смерти вторая вспомнила, что когда-то была первой: после десятилетий молчания напечатала украинскую сказку и стала переписываться с активистами Шевченковского общества — язык, как выяснилось, она не забыла. А в конце июля 1907 года обе эти стороны одной души — русская и украинская — соединились окончательно, найдя вечный приют под старой грушей в саду на окраине города Нальчика...



Яков ГОРДИЕНКО

загрузка...
загрузка...

Популярные статьи


Эротический массаж

Модные прически 2010-2011

Подарки любимым

Укрепляем иммунитет

АВС: заглавные буквы

Искусство красоты

Место разрыва

Как красиво накрыть стол